YIZATARY ru
» » Тень от столба утром картинки

Тень от столба утром картинки

Категория : Рисунки

Но к счастью мама забывала. Дрожат на люстрах огоньки Как хорошо за книгой дома! Том в счастье с Бэкки полон веры. Вот с факелом Индеец Джо Блуждает в сумраке пещеры Вот летит чрез кочки Приемыш чопорной вдовы, Как Диоген живущий в бочке. Светлее солнца тронный зал, Над стройным мальчиком -- корона О золотые времена, Где взор смелей и сердце чище! Уж хочется плакать от злости Сереже. Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: Волнуется там, перед зеркалом, мама Чего же вы ждете?

Гневом глаза загорелись у графа: Мама очнулась от вымыслов: Постель Осенью кажется раем. Ветром колеблется хмель, Треплется хмель над сараем; Дождь повторяет: Свет из окошка -- так слаб!

Детскому сердцу -- так горек! Братец в раздумий трет Сонные глазки ручонкой: Черед За баловницей сестренкой. Мыльная губка и таз В темном углу -- наготове. Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: В зале -- дрожащие звуки Это тихонько рояль Тронули мамины руки. Если думать -- то где же игра? Даже кукла нахмурилась кисло Папа болен, мама в концерте Братец шубу надел наизнанку, Рукавицы надела сестра, -- Но устанешь пугать гувернантку Ах, без мамы ни в чем нету смысла!

Приуныла в углах детвора, Даже кукла нахмурилась кисло Мама-шалунья уснуть не дает! Эта мама совсем баловница! Сдернет, смеясь, одеяло с плеча, Плакать смешно и стараться!

Дразнит, пугает, смешит, щекоча Полусонных сестрицу и братца. Косу опять распустила плащом, Прыгает, точно не дама Детям она не уступит ни в чем, Эта странная девочка-мама!

Скрыла сестренка в подушке лицо, Глубже ушла в одеяльце, Мальчик без счета целует кольцо Золотое у мамы на пальце Вам голубые птицы пели О встрече каждый вешний день. Вам мудрый сон сказал украдкой: Меж вами пропасть глубока, Но нарушаются запреты В тот час, когда не спят портреты, И плачет каждая строка.

Он рвется весь к тебе, а ты К нему протягиваешь руки, Но ваши встречи -- только муки, И речью служат вам цветы. Ни страстных вздохов, ни смятений Пустым, доверенных, словам!

Вас обручила тень, и вам Священны в жизни -- только тени. Замечталась маленькая Сара На закат. Льнет к окну, лучи рукою ловит, Как былинка нежная слаба, И не знает крошка, что готовит Ей судьба. Вся застыла в грезе молчаливой, От раздумья щечки розовей, Вьются кудри золотистой гривой До бровей. На губах улыбка бродит редко, Чуть звенит цепочкою браслет, -- Все дитя как будто статуэтка Давних лет. Этих глаз синее не бывает!

Резкий звук развеял пенье чар: То звонок воспитанниц сзывает В дортуар. Подымает девочку с окошка, Как перо, монахиня-сестра. Но она находила потешной, Как наивные драмы, Эту детскую страсть.

Он мечтал о погибели славной, О могуществе гордых царей Той страны, где восходит светило. Но она находила забавной Эту мысль и твердила: Был смешон мальчуган белокурый Избалованный всеми За насмешливый нрав. Через мостик склонясь над водою, Он шепнул то последний был бред!

Этот мальчик пришел, как из грезы, В мир холодный и горестный наш. Часто ночью красавица внемлет, Как трепещут листвою березы Над могилой, где дремлет Ее маленький паж. Блестящим детским взором Глядим наверх, где меркнет синева. С тупым лицом немецкие слова Мы вслед за Fraulein повторяем хором, И воздух тих, загрезивший, в котором Вечерний колокол поет едва. Звучат шаги отчетливо и мерно, Die stille Strasse распрощалась с днем И мирно спит под шум деревьев. Мы на пути не раз еще вздохнем О ней, затерянной в Москве бескрайной, И чье названье нам осталось тайной.

Подобием короны Лежали кудри Мне стало ясно в этот краткий миг, Что пробуждают мертвых наши стоны. С той девушкой у темного окна -- Виденьем рая в сутолке вокзальной -- Не раз встречалась я в долинах сна. Но почему была она печальной? Чего искал прозрачный силуэт? Быть может ей -- и в небе счастья нет?.. Милый, дальний и чужой, Приходи, ты будешь другом. Днем -- скрываю, днем -- молчу. Месяц в небе, -- нету мочи! В эти месячные ночи Рвусь к любимому плечу.

Только днем объятья грубы, Только днем порыв смешон. Днем, томима гордым бесом, Лгу с улыбкой на устах. Лунный серп уже над лесом! Он был больной, измученный, нездешний, Он ангелов любил и детский смех. Не смял звезды сирени белоснежной, Хоть и желал Владыку побороть Во всех грехах он был -- ребенок нежный, И потому -- прости ему, Господь! О детки в траве, почему не мои? Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя.

И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: И шепчутся мамы, как нежные сестры: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, -- Но знаю, что только в плену колыбели Обычное -- женское -- счастье мое!

Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся -- как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны.

Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны. За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно. Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки. От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета.

Усталое сердце, усни же, усни ты! Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела!

И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла. Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз. Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза!

Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка! Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар.

Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена! О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна! О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала.

От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень. Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты. Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки. Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж. Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты.

Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность. И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст!

Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя. Ты все мне поведал -- так рано!

Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз. Я буду беседовать с тенью!

Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек!

Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир. Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек.


Комментарии:

Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье. Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек! Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый!

Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове. Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела. Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть.



от картинки утром тень столба


Как бы улизнуть Ищет маленький уловку. На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло! Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза. Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон!

Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна! Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу.

Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман!

Станет мукою, что было тоской? Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет вдруг. Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд?

От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес.

Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей. Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом. Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом. Он прошел -- так нежданно!

А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад.

Как спастись от тревог запоздалых? Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат. Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всe в ночи. Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!

Я не судья поэту, И можно всe простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: Ты возлюбленный бледной Луны. Над тобою и днем не слабели В дальнем детстве сказанья ночей, Оттого ты с рожденья -- ничей, Оттого ты любил -- с колыбели. О, как многих любил ты, поэт: Темнооких, светло-белокурых, И надменных, и нежных, и хмурых, В них вселяя свой собственный бред. Но забвение, ах, на груди ли? Есть ли чары в земных голосах? Исчезая, как дым в небесах, Уходили они, уходили.

Вечный гость на чужом берегу, Ты замучен серебряным рогом О, я знаю о многом, о многом, Но откуда-сказать не могу. Оттого тебе искры бокала И дурман наслаждений бледны: Ты возлюбленный Девы-Луны, Ты из тех, что Луна приласкала.

Разговор го декабря г. Ах, вы не братья, нет, не братья! Пришли из тьмы, ушли в туман Для нас безумные объятья Еще неведомый дурман. Пока вы рядом -- смех и шутки, Но чуть умолкнули шаги, Уж ваши речи странно-жутки, И чует сердце: Сильны во всем, надменны даже, Меняясь вечно, те, не те -- При ярком свете мы на страже, Но мы бессильны -- в темноте!

Нас вальс и вечер -- всe тревожит, В нас вечно рвется счастья нить Неотвратимого не может, Ничто не сможет отклонить! Тоска по книге, вешний запах, Оркестра пение вдали -- И мы со вздохом в темных лапах, Сожжем, тоскуя, корабли.


«Падать к чему снится во сне? Если видишь во сне Падать, что значит?»

Счастья земного мне чужд ураган: Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды. Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен. Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне -- так скучен! Будь этот зверь больным волком, и он не укрылся бы от моего дара.

Хищник не принадлежал Великому лесу! Его дух посвящен другим стихиям Не хотелось и думать, что это отродье, вполне возможно, именно в тот момент смотрело на меня из-под ближайшего куста. В лагере следы тоже быстро нашлись.

У костра, прямо на спальнике, у шалаша Тварь даже пробовала раскопать укрытые в нише продукты. Перспектива остаться на горе без припасов абсолютно не радовала.

Я все еще не осознавал опасности. Демоны на земле следов не оставляют. А зверей я отказывался бояться! И все-таки, сразу после припозднившегося завтрака, прежде чем приняться за лук, я поднял и подвесил на клене флягу воды и те из продуктов, что не испортятся на жаре.

Рассудил, что этого мне вполне должно хватить на сутки. Теперь, со спокойной уже душой, можно было заняться луком. И снова остро необходим был нож. Углубления на концах плеч получались слишком грубыми. Я боялся испортить тетиву - она служила мне верой и правдой уже с год, и было бы жаль потерять ее из-за ерунды. Пришлось снова взяться за осколок камня и тереть, тереть, тереть, шлифуя плечи будущего лука.

Солнце неумолимо взбиралось на пик неба. Приближалось время козлячьего водопоя. Нужно было торопиться, но я был готов отложить охоту на завтра, если не успею все сделать правильно.

В самом конце, тщательно выскоблив рукоять с внутренней стороны, я начертал на ней руну Ветер. Получилось не слишком красиво. Все-таки инструментов здорово не хватало, а одна из забракованных заготовок для стрел - не лучшая им замена.

Но я был искренен и вложил в маленький символ столько силы и желания, что мой легконогий друг охотно откликнулся. Корявая кленовая палка стала настоящим, хоть и слабым, луком. Время подходило к обеду, но есть я не стал. На охоту лучше выходить слегка голодным - это обостряет внимание. А вот жара, которую не смог сдуть даже плотный западный ветер, мне совсем не нравилась. Сидеть в засаде на пекле - дело малоприятное.

Но отступать я был не намерен. Поднялся, привесил к поясу топорик, поднял с земли лук со стрелой и отправился на охоту. Встал в тень, лицом к ветру, но не на пути рогатого племени. Пару мест я присмотрел еще утром. На счастье, одно из них подошло. Теперь оставалось только ждать. То ли вчерашняя неведомая зверюшка у водопоя здорово их перепугала. То ли день выдался не таким жарким, как вчера.

Мне оставалось лишь терпеливо ждать. Имея корявый лук и единственную стрелу без наконечника, я мог рассчитывать только на один выстрел. И попасть нужно было в пятачок на теле козлика меньше половины ладони по размеру. Если бы мне это удалось, я мог бы с гордостью рассказывать об этой охоте своим внукам.

Наконец орда решилась на поход к воде. Куцехвостые стремительно проскакали рощу, отделявшую их любимый склон от ручья, и вдруг все оказались на берегу. Вот он, прямо передо мной - мой долгожданный трехногий козлик! Я усиленно проморгался и принялся медленно поднимать оружие Серо-рыжая неопрятная тень на четырех крепких лапах выметнулась из-под куста.

Козлы брызнули в разные стороны, даже не подумав сопротивляться. И только моя цель, жаркое, вкус которого я уже почти ощущал, не поспевала за стадом. Спустя миг, огласив перелесок предсмертными хрипами, душа козленка отправилась на небесные пастбища.

А я обнаружил, что стою, по пояс высунувшись из кустов, с натянутой тетивой. Выстрелить я так и не успел. Над моим ускользнувшим ужином победителем стоял другой охотник. Самый опасный зверь в лесу не медведь. Косолапый ленив и трусоват. Росомаха смертельна в гневе, но легко пугается любого существа выше ее.

Волки вообще не нападают первыми, если, конечно, совсем не оголодали, предпочитая подъедать ослабленных или раненых соседей по лесу.

На пару недель в году и свидания с оленями лучше отложить - во время гона самцы не видят преград. У барсуков весьма длинные когти на передних лапах Конечно, и сотня белок может доставить пару мешков неприятностей, но это уже совсем невероятно.

Бывает, в лес уходят собаки. От голода, потеряв хозяина или увязавшись за волчицей во время течки. Бывает, собаки остаются в лесу жить. Вот тогда они становятся проклятием. Они много умнее и предприимчивее волков. Они не боятся охотников и легко уходят из ловушек, а охотясь, не ограничиваются самыми слабыми. В голодные времена могут отобрать добычу у волков или медведя. Или забежать в ближайшее человеческое селение, к помойной яме. И никого это там не удивит и не напугает.

Но не в самом сердце леса. Передо мной стояла большая дикая собака. Свежая кровь капала с клыков с мизинец длинной, и я боялся шелохнуться. Сука смотрела прямо в глаза. Стрела лежала на тетиве. Стоило расслабить кисть, и стрела отправилась бы в цель. И лишь осознание того, что едва заостренный прутик не убьет здоровенного волкодава, удерживало от опрометчивого выстрела. Два охотника над телом добычи Я чувствовал напряжение мышц этой твари.

Я знал, что она готова атаковать. И еще она сомневалась: Мне показалось - она поняла. Очень хотелось, чтоб поняла. Опасаясь повернуться ко мне боком, сука отступила на пару шагов. Секунду выждав, я тоже, не делая резких движений, спиной вперед, отступил в кусты.

Пальцы побелели, но я боялся ослабить натяжение. Так и шел, натыкаясь спиной на деревья, пока не перестал различать блеск ее глаз. А потом слился с лесом. Никогда до этого у меня не получалось так двигаться в Великом лесу. Я торопился, руки болели, а спина взмокла от страха, но ни единая веточка не хрустнула под ногой. Ни один лист не шелохнулся. Краем глаза я отмечал птиц на ветках, которых мог взять рукой - они меня не видели. Я стал духом леса В лагере быстро и беспорядочно накидал в спальник свои вещи и закинул получившийся мешок на клен.

Казалось, тварь прямо за спиной и готова к прыжку. Я метался по поляне, вглядываясь в беспорядочные тени кустов, выискивая знакомый блеск глаз. Не находил, злился и тут же покрывался холодным потом от ужаса, когда думал, что увидел ее.

Трудно было забраться на дерево. Руки не хотели выпускать лук со стрелой. Но когда я наконец поднялся и осознал, что собаке до меня не добраться - впал в какой-то ступор. Так и сидел, не слыша и не видя ничего вокруг, пока не наступила ночь. Утро застало меня живым. Солнце встало, как всегда, на востоке. Небо нашлось на своем месте, а вовсе не упало за ночь. Орали птицы, причитала сорока. Ветер шумел в кронах сосен и шишки со стуком падали на усыпанную хвоей землю. Все было как всегда, как сотни и тысячи лет в Великом лесу в середине лета.

Только я, как сыч, сидел на клене. Кое-как умылся из фляги. Свернул и увязал спальник И вспомнил о твари. Больше меня ничто на горе не держало. Мог слезть с дерева и убежать вниз, к отцу. Стоило рассказать о собаке и любой из опытных охотников лесного народа, с полноценным луком, за полчаса освободит гору от вторгнувшегося существа.

И мне в глаза никто ничего не скажет Еще можно было взять топор наперевес и отправиться искать сучье логово в надежде, что хватит сил и умений с одного удара раскроить череп. Только не был, как ни разглядывай, маленький топорик оружием, да и в своем искусстве обращаться с ним я сильно сомневался. Или забраться повыше на старый клен, на самую верхушку, расправить руки и полететь. В надежде, что смерть будет быстрой или земля мягкой И когда тварь пришла на мою поляну, разлегшись на том месте, где лежал спальник, я полез вверх.

Оказалось, что именно мой клен - самое высокое дерево на горе. Вид оттуда был просто захватывающий. До самого голубого горизонта во все стороны простирался Великий лес. Кое-где между деревьями блестели речки, далеко-далеко на юге наливалась чернотой грозовая туча. Под горой размытой кляксой колыхались остатки дыма костра моего отца А вот прыгать с макушки было бы бессмысленно. Ветви на десяток саженей вокруг основного ствола закрывали землю.



Тень от столба утром картинки видеоролик




Так далеко я б не сиганул, а, словно белка, скакать по ветвям не входило в мои планы. Решив еще раз поразмыслить о топорике, полез вниз. И, почти уже добравшись до временного пристанища на широкой развилке, чуть не свалился - что-то пребольно укусило прямо в ладошку.

Кое-как удержавшись, обнаружил удивительно глубокую и неожиданно ровную ранку. И торчащее из корявой коры острие стального трехгранного наконечника стрелы. Если бы не знал, что Спящие не услышат, я бы помолился. Настоящий боевой пробой, пусть и кованный орейскими мастерами, а не лесным народом - о таком чуде я не мог даже мечтать.

Я рычал и, ломая ногти, царапал неожиданно крепкую кору. Прихватывал кончик зубами и пытался расшатать. Исцарапал все руки и проколол губу. Пока не вспомнил о топоре. Через пару минут маленькое хищное лезвие лежало у меня на ладони. И не было более желанного подарка Судьбы.

Подражая дяде Стрибо, я подвязывал волосы тонюсеньким кожаным ремешком. Тогда он мне очень пригодился. Осторожно расщепив древко своей полустрелы, вставил туда пробой и крепко примотал смоченной прежде полоской. Летним днем кожа сохнет быстро Собака, вальяжно развалившись на траве у потухшего костра, нагло спала. Я мог бы, пройдя по толстой ветке, встать прямо над ней и всадить даже свою недоделанную стрелу прямо ей в сердце. Но вместо этого полез на верхотуру убиваться Где-то на горе ждали мамку щенки.

Только тогда, на дереве сидючи, я разглядел набухшие молоком соски у пришлой твари. Я представлял для собачат опасность, а значит их мать не оставила бы меня в покое.

Кожа высохла раньше, чем сука проснулась. Я вновь надел на свой лук тетиву, наложил стрелу с окровавленным жалом, и спрыгнул на землю. Теперь я совершенно не боялся пришлое животное. Она сразу проснулась и вскочила. Шерсть на загривке вздыбилась. Страшные клыки блестели на солнце. Я чувствовал - она готова напасть Понимала - что-то изменилось.

Почему-то я ее больше не боялся. Псина не могла позволить мне уйти. А я не мог позволить ей остаться. Мне было уже жаль ее до слез, и, если бы отступила, не стал бы убивать.

И в карих глазах стоящего напротив существа, я не видел ненависти. Встретившись в другое время в другом месте, мы вполне могли бы стать друзьями Руна на рукояти лука вспыхнула, кольнув ладонь.

Я отпустил тетиву, и стрела получившая свободу, свистнув от восторга, отправилась в короткий полет. Трехгранник ковали, чтобы доспехи навесом пробивать. Боевая у меня вышла стрела.

Для войны, не для охоты. Пробой вошел точно в глаз и вышел из затылка. И сила моего легконогого друга - ветра - была столь велика, что дохлая псина кувыркнулась через голову. С горы спустился только к вечеру. Из мешка попискивала пара пушистых щенят. В кулаке - лук и обломок стрелы с заветным наконечником. А в поясной сумке, на самом дне хранился, тщательно завернутый в лоскут, клык самого опасного зверя.

Мне было, что рассказать старейшинам. Корми, заботу ей дай. В Небесных пастбищах нелегко птицам Хозяйка злополучной курицы, аккуратненькая женщинка в снежно-белом переднике и с крепкими руками со следами мучной пыли, страдальчески улыбнулась и торопливо - как-то стеснительно - сунув мне в руки теплый еще сдобный калач, подхватила пожилую виновницу торжества. А я немедленно запихал хлеб в рот.

С утра поесть больше так и не получилось. Какой-то добрый человек сунул крынку с молоком. И никто из обступивших меня людей не засмеялся. Я пожал плечами и, прожевав, повторил: Передние поклонились и тут же повернулись ко мне спинами. Через минуту торговая площадь уже жила свой жизнью, меня не касающейся и на меня внимания не обращающей.

Сидел на теплых деревянных ступенях чьей-то лавки, жевал вкуснейшую сдобу, запивал сладким молоком. Смотрел, как приказчики закрывают торговлю, как гильдейский мастер беззлобно ругается с дородным купцом, как мальчишки с большущими пушистыми березовыми вениками приводят площадь в порядок.

Солнце лишь верхним краешком, словно лысиной, торчало из-за городской стены. Я смотрел по сторонам, привыкая к ограниченному со всех сторон пространству. И завидовал ветру, что играл с плащами стражей на стенах.

В моем лесу из почек начинали проклевываться детеныши листьев, а здесь на раскрашенных в яркие цвета стенах домов, сложенных из убитых деревьев, ложилась пыль. В лесу открывались муравейники, и у ручьев запевали первые лягушки. Скворец выговаривал скворчихе на подслушанном где-то на сказочном юге, неведомом языке.

Облезлые, не вылинявшие белые зайцы водили хороводы на покрытых подснежниками и медуницею пригорках. А в Ростоке весенняя грязь сменилась летней пылью.

Горожане сменили верхнюю одежду, и хозяйки выставили горшки с растениями на улицу. И все осталось по-прежнему. Тесно мне было там. Так тесно, что, казалось, давит на плечи груз тяжкий. Давит, пригибает, не дает вздохнуть полной грудью. Усмехнулся, заметив, как косятся боязливо подметальщики. Сверкающий начищенной медью пояс предполагал меч на боку, но вооружен горластый молодец не был.

Прынц-то чужеземный грит, мол за стол с князем не сяду без мальченки свово леснова, а он тута сидить, лыбицца, понимаш. Светлейший наш тут жо меня от дел государственных отринул, а он тута как прилепленный Дворовый отрок даже рот раскрыл от изумления. В его голове не укладывалась мысль, что хозяин и повелитель центра мира - ростокского детинца - мог сам пойти Детина сглотнул, и громкость сильно сбавил. Ты это, иди давай. Завтра скот посмотрю еще, да и пойду.

Лоб дворового человека наморщился. Я был уверен - половину забудет, другую переврет. Надо было идти самому. Старики говорят, что когда солнце касается брюхом горизонта, ступени небесной лестницы кончаются, и золотой диск попросту падает на дно земли. Причем, бывает, шлепается, что до утра выправить бока не может - так и вылезает приплюснутым. Иногда и того более - трескается. На небе ни облачка, а оно полосами идет. Верная примета - будет буря. Не по душе солнцу таким битым по небу ходить, стыдно.

А оттого ветры дикие налетают и другие непотребства. Грозы да ураганы - от злобы и есть - это всякий знает. Слава Спящим, тогда светило ушло спать чистеньким. По изогнутым улицам отправились первые патрули ночной стражи. У таверн и столовых зажигали фонари. Дома стремительно размывались, становились одинаково-серыми. Со скотиной провозился, а лебедушка-то моя Там и семенил сзади, надув щеки и сверкая глазами, пока не показался мост через канал, окружающий детинец.

Чуть кивнув скучающим у ворот дружинникам, почти бегом вбежал в верхнюю крепость ростокского князя. Похоже, дворового в казармах не слишком жаловали.


Муфта, Полботинка и Моховая Борода (книга 1)

Слева, из пристроенной к стене кузницы, пахло, царапая нос, огнем и раскаленным железом. Из казарм вился язык запахов пота, кожи и прокисшего пива.

Чистым бельем, пылью и жареным мясом тянуло с крыльца княжеского терема. Лошади, переговаривавшиеся в здоровенном сарае, располагались справа. Именно к ним я и отправился. У моей лошадки все было в полном порядке. Копыта, поправленные знающим конюхом, больше не причиняли ей боль. От внимания рослых боевых коней выгибала лебединую шею, игриво переступала и косила большущими глазами. В конюшне было сухо и чисто. В яслях - перемешанный с молодой крапивой овес. По углам старые веники пижмы и полыни, отгоняющей насекомых.

Попрощался до завтра с соловой лошадкой и подошел к лошадиному мастеру. И поклонился ему, как кланялся деду и дядьям за урок. Парелю с принцем не до того Видно было - поверил. Уточнять, за что именно поплатился бывший хозяин лошадки, я не стал. Его княже за тобой отправил.

Он надулся, как индюк. А ты вместо хором в конюшню Я не удержался и хихикнул. С купцами в Росток пришел да и прижился при детинце. Так-то он парень неплохой Корней было много от вырванных взрывами деревьев. Из разрушенных домов люди выносили все, что горит. Никому не нужными оставались на земле причудливые бронзовые люстры, мраморные головки, большие фарфоровые вазы За полбуханки черного хлеба на базаре можно было выменять золотые часы.

Такие вещи за бесценок отдавали люди, не сумевшие приспособиться к жестокому времени. Когда уже нечего было продавать, они тихо умирали в нетопленых квартирах. У нас в доме, на втором этаже, жила старенькая женщина с дочкой или внучкой, не знаю.

Девушку немцы угнали в Германию. Ей было лет восемнадцать. Я помню,что мама долгое время боялась выходить на улицу. Когда она выходила, то надвигала платок на лоб и лицо пачкала сажей.

Эта старушка заболела и умерла. Мама говорила, что она ее часто видела на базаре. Та продавала дорогие вещи. Когда старушку похоронили, ее квартира оказалась совсем пустой. Даже книги все вынесли — на растопку. Процветали грубые и крепкие. Они приняли железную логику — или ты, или тебя.. Эти люди как будто вынырнули из-под земли.

Одни работали у немцев. Другие открывали лавочки, кафе. А самые страшные стали полицаями. Их боялись больше, чем немцев. Если полицай кого-то невзлюбит Полицаю достаточно намекнуть немцам, что ты связан с партизанами И тогда — конец!

Люди боялись друг друга. Разговаривали шепотом, с оглядкой. О делах на фронте — единственном, что волновало всех, — боялись заикнуться. Когда я спускалась со своими ведрами по нашему переулку на Клочковскую, уже издали видела огромную черную очередь за водой. Черной она казалась на белом снегу. Уже в наше, мирное время в Москве, по телевизору я часто вижу репортажи о рыболовах. Все они сидят нелепо близко друг к другу. И у каждого своя личная лунка.



картинки утром от тень столба


А в году у нас, в Харькове, была одна на сотни людей. Я забываю, что рассуждаю так уже в то время, когда все здоровы, сыты и даже в метре друг от друга ставят рекорды по ловле рыбы! Как все это — и зима, и рекорды, и прорубь, и люди — не похоже на ту зиму, страшную, голодную зиму сорок второго!

Люди еле-еле двигались, экономили силы А лед в Лопани был такой толстый, зловещий. Стою в очереди, закутанная с ног до головы. А еще идти до проруби. А люди в очереди серые, мрачные. И ни одного слова. И дети сурово смотрят. И так хочется с кем-нибудь поговорить! Чтобы не хотелось есть, чтобы не хотелось спать У каждого палка или кочерга, чтобы отталкивать трупы. Немцы зимой трупы сбрасывали в Лопань. Течением их доносило сюда. Иногда они застревали около проруби.

И попробуй забудь эту кочергу! Все набрасывались на такого несчастного, как будто он — причина всех бед. Сначала я всегда набирала два полных ведра. Так хотелось порадовать маму! Сделаю десять шагов и понимаю — не смогу, не донесу. Еще иду — еще отолью. Несу окоченевшими руками проклятые ведра, считаю шаги: Я донесу, я должна донести!

МЕНКА Мама разложила на кровати папин габардиновый серый макинтош и свое темно-синее шевиотовое зимнее пальто с большим котиковым воротником. Я думала, что она все уже продала. Сама ходит мерзнет, а пальто лежит.

Папа всегда заставлял нас примерять обновки. Он так любовался нами, особенно мною, своей дочуркой. В тот жаркий день даже в нашей подвальной комнатке было душно. Тебе твой любимый муж, Марк Гаврилович, сделав подарок от чистага серца.

Будишь ходить, як пава. Правда, ты етага не стоишь, ну ладно, хай вже так будить Я такога ще зроду не носив Иду и света божжага не вижу! Это танго в то время он разучивал на баяне.

Мы боялись попасться ему на глаза. Ноты папа читал плохо. Шевелил беспомощно ртом, вид у него был растерянный и жалкий. Я слушала и мучилась: Папа мой как-то умел сочетать самые несовместимые элементы русского мата в одной длинной нескончаемой фразе Да так, что после этого в компании наступала пауза. Даже самые искушенные дружки сидели некоторое время озадаченные, гадали — как такое можно придумать?

Постепенно глаза у них начинали блестеть: Я страдала, когда он с кем-то разговаривал, а человек на него внимательно смотрел: Там вокурат брянские леса начинаются А што, я неправильно выговариваю?

Вы удивительно образно доносите свою мысль. У меня на сердце становилось легче. Так же я страдала, когда папа играл на баяне. Иногда он на басах не менял гармоний, а четко отбивал ритм на одном месте. Но преклонялся перед талантливыми коллегами, восхищался ими. Это было уже после войны. Папа и мама работали во Дворце пионеров, который находился тогда на Сумской улице.

А сейчас в этом здании со львами у входа Дворец бракосочетания. Массовика, баяниста и детей из самодеятельных кружков Дворца пионеров пригласили на харьковское радио. Нужно было сделать запись под рубрикой "Разучивание на массовке во время праздника новой песни".

Мама меня поставила перед самым микрофоном. Через десять минут пришел другой баянист. Выяснил у папы тональность Я глубоко дышала, чтобы скрыть слезы Мама смотрела на меня жалко и растерянно А папа, вместо того чтобы тут же исчезнуть, сидел и восхищенно смотрел на баяниста: Играешь прямо як зверь!..

Быян у тебя слабоват Баян переливался белыми и красными камнями. На солнце и при ярком свете так горел, что собирал вокруг себя народ. Но разве тогда, на радиозаписи, в баяне было дело? Ну зачем, зачем он его предлагал баянисту? А тот еще играл на нем и хвалил баян. Почему, почему ты, папочка, сразу не ушел?

Я первая выскочила из радиокомитета, добежала до сада Шевченко Как мне было больно и горько за моего папу! Но чем я могла ему помочь? Нельзя, папочка милый, играть на двух парах басов..

Ето правда, баян — ето не мое дело Мне бы земельку, садик. Не нада, дочурочка, над папусиком, не нада. А мы з Лелею и так свой век доживем За пальто и этОт рОскошный макинтош на базаре тебе дадут кОпейки. ЭтО же нЕ люди! У тебя жё доця! Да сейчас вся наша жизнь — риск! ПОйдешь, а доцю Оставишь со мной Так назывались походы женщин в деревни. Небольшими группами они пешком шли в деревни.

За хлеб, сало, муку отдавали вещи, которых не было в деревне. У меня до войны были санки со спинкой, как стульчик. Мама взяла их с собой. Меня в них катала нянька Маруся. Маруся была из деревни. Прожила у нас недолго. Теперь я понимаю, что она просто влюбилась в папу.

Ну, и с ней пришлось расстаться У мамы потом часто вырывалось: Рано утром, когда я еще спала, мама с двумя женщинами из нашего дома ушли не менку. Будем жить с тобой вдвоем. Я все время наблюдала за ней. Чем же она живет? На грабиловку не ходит. На менку не ходит, несколько раз я ее видела утром в коридоре. Она уже откуда-то возвращалась. И никак нельзя ничего пронюхать. Прямо какая-то загадка, тайна Через некоторое время из ее комнаты доносился вальс Штрауса.

Вот же необыкновенная женщина! Только что она была жалкая, стертая, а сейчас роскошная, неузнаваемая! На ней были широкие расклешенные брюки ярко-синего цвета. Она их перешила из японского атласного халата. По бокам, вдоль бедер, сидели на ветках два зеленых с желтым попугая. О чем они с мамой так непонятно говорят? На базаре у деревенских теток она покупала нитки. Они были спутаны в огромные мотки.

Дома тетя Валя долго и терпеливо их разматывала. Потом тетя Валя аккуратно выстругивала из дерева палочки. Получалась катушка, но без дырки посередине, глухая. Но и их раскупали на базаре в момент. Тетя Валя меня брала с собой. Я тогда была поражена ее терпением. Она производила впечатление такой избалованной, поверхностной дамочки А когда я сама несколько часов провела за этим скучным, нудным занятием, я стала более внимательно следить за тетей Валей.

Она совсем не такая легкомысленная, как я думала. А перед самым возвращением мамы с менки тетя Валя мне раскрыла самый важный секрет. ПОтом красивО прикрываем все это дело нитками Мы имеем то, что нам надо Ну что же тут неясного? Что за тетя Валя! Ведь все так просто. Это тебе не моя мама — правильно говорил папа: Только и могла придумать, чтобы меня маленькую с пеленками из дому выгнать. А тетя Валя — талант, актриса! Но по виду кошек трудно было судить, способны ли они вообще думать.

На всякий случай Муфта дал еще один долгий гудок. Только одна из кошек раза два махнула толстым хвостом. Кому говорят, брысь, брысь! Теперь махнула хвостом вторая кошка. Согласись, что это разные вещи — шевелить пальцами со злости или от хорошего настроения. Но ведь меня никто не слушает. Если долго и пристально смотреть на животное, оно отвернется и вскоре как ни в чем не бывало отправится своей дорогой. Он наклонился вперед, прижался носом к стеклу и уставился на ближнюю кошку.

Моховая Борода выбрал своей жертвой ту, что сидела подальше, и последовал примеру Муфты. Не прошло и минуты, как кошки начали проявлять беспокойство. Они стали ерзать и бестолково мотать головами. На их мордах появилось смущенное выражение. И тут… И тут кошки почти одновременно вскочили. Первая принялась вылизывать себя, вторая лениво потянулась. Машина для них словно перестала существовать.

Кошки не спеша перешли дорогу и скрылись в лесу. Муфта поспешил двинуться в путь. От кошачьей заставы до лагерной поляны было рукой подать. Вскоре друзья свернули на знакомую лесную дорогу и немного погодя оказались на месте ночной стоянки.

В дружеском окружении природы даже неприятности переносятся легче. Легкий ветерок ласково треплет волосы, а птицы высвистывают приветливые трели. Он с удовольствием потянулся, сорвал цветок и понюхал его. А Моховая Борода уставился на Полботинка и спросил: Полботинка раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут же удивленно смолк. Только теперь я понял, насколько мы были легкомысленны — ни за что на свете нельзя было бросать кошек в этом лесу.

Из-за нас на птиц обрушилось большое несчастье. Если вы не возражаете, давайте поищем кошек в здешних местах, а для Альберта устроим западню. Придется снова поиграть в кошки-мышки.

Для этого лучше всего подойдет твоя игрушечная мышка. Или ты думаешь, Альберт сам полезет в западню? Моховая Борода задумчиво нахмурил брови, но промолчал. Да и что он мог сказать? Ведь Полботинковой мыши в самом деле уже здорово досталось. Надо ей найти замену и заманить Альберта в западню. Хотя Моховая Борода и устыдился своего равнодушия к игрушечной мышке, он тем не менее строго сказал Полботинку: Без подходящей приманки лучше не возвращайся. С самого детства он не любил нравоучений.

Поэтому он без долгих разговоров отправился в лес, опасаясь, как бы Моховая Борода не сказал еще что-нибудь. Когда Полботинка скрылся в лесу, Муфта смущенно взглянул на Моховую Бороду и опустил глаза.

Но, бродя по лесам, я не раз видел ловушки для зверей. Если по правде, так они всегда вызывали у меня отвращение. Не больно-то честно заманивать кого-то в западню, но сейчас у нас просто нет иного выхода. К тому же, насколько я разбираюсь в этом деле, на сей раз нам не понадобится ничего, кроме лопаты и топора. К счастью, в машине нашлись и топор и лопата.

Лопатой Муфта пользовался в тех случаях, когда приходилось освобождать застрявшие в грязи или снегу колеса, а топором — когда на узкой лесной просеке фургон не проходил между деревьями. Ни разу еще эти инструменты не были так кстати. Моховая Борода взял лопату и принялся копать посреди поляны яму, а Муфта отправился с топором в лес, чтобы нарубить еловых веток подлинней да погуще. Работа им досталась нелегкая. Земля была твердая, а еловые ветки на редкость упругие.

Лопата Моховой Бороды то и дело натыкалась на камни, а топор Муфты все отскакивал от дерева и норовил повернуться боком. Не очень-то он изучил кошачьи повадки — как бы не приволок червяка или еще какую-нибудь гадость.

Оба старались изо всех сил, но работа тем не менее подвигалась медленно. Они задыхались, еле держались на ногах от усталости, но продолжали свое дело. Наконец Моховая Борода вырыл-таки глубокую яму, а Муфта приволок из леса огромную охапку густых смолистых веток. Оставалось тщательно закрыть яму ветками — и западня готова. Не прошло, однако, и двух часов, как из-за кудрявого орешника появился Полботинка.

Он медленно, опустив голову, подошел к друзьям и рассеянно взглянул на западню. На его лице застыло, глубокое уныние. Если я не ошибаюсь, тебе было поручено найти приманку? Полботинка сунул руку за пазуху: Он вытащил свою игрушечную мышку и протянул ее Моховой Бороде.

Во имя птичьего пения. Моховая Борода осторожно взял мышку и заботливо уложил на еловые ветки. Теперь, когда западня была готова. Муфта и Моховая Борода почувствовали вдруг страшную усталость. Природа имеет один крохотный недостаток: Итак, друзья решили отдохнуть. Они перекусили и легли спать еще до того, как солнце спряталось за лесом.

Моховая Борода лег на землю и тут же уснул. А Муфта с Полботинком забрались в машину, и вскоре оттуда послышалось дружное похрапывание, словно кто-то забыл выключить мотор. Друзья крепко проспали всю ночь; ни лунный свет, ни лесные голоса им не помешали. И когда Моховая Борода первым открыл глаза, по поляне уже гуляли веселые солнечные лучики. Но разбудило его вовсе не солнце, а странное ощущение — будто кто-то копошится в его бороде. Моховая Борода решил как следует расчесать бороду.

Он поднял было руку, но тут же опустил ее, испуганно вздрогнув: Это была крохотная серая птичка. Она отлетела в сторонку и уселась поблизости на ветвистом суку. Уселась и стала смотреть на Моховую Бороду.

Моховая Борода не знал, как быть. Он застыл на месте, чтобы, не пугая птицу, спокойно обдумать происшедшее, но тут вдруг почувствовал, как в бороде кто-то копошится. Моховая Борода осторожно приподнял голову и взглянул на свою бороду.

И тут рот его невольно растянулся в улыбке: Моховая Борода опустил голову и постарался лежать совершенно неподвижно, чтобы птичка не испугалась. Вскоре птичка порхнула в гнездо и спокойно принялась высиживать яйца. Но ее опять вспугнули. Дверца машины открылась, и оттуда, весело тараторя, выскочили Полботинка и Муфта.



картинки тень от столба утром


Моховая Борода попытался подать им знак, чтобы они замолчали и не спугнули птичку своей болтовней. Впрочем, это было бесполезно, Полботинка и Муфта не обратили на Моховую Бороду ровно никакого внимания. Если животное не пахнет, как ему положено, так это вроде и не животное. Но тут Моховая Борода, обеспокоенный судьбой птицы, не выдержал и сердито прошептал: До чего же вы бесчувственны! Только теперь Муфта и Полботинка заметили гнездо в бороде Моховой Бороды и с изумлением уставились на птичку. Куда бы нам его деть?

Но Моховая Борода неожиданно произнес: На меня пока не рассчитывайте; я не так скоро смогу сдвинуться с места. Прежде всего нужно высидеть птенцов, а там будет видно. Тогда лучше уж сделать носилки и таскать тебя вместе с этим хозяйством. Колеса можно снять с игрушечной мыши, приделать к носилкам, и получится прицеп. Вдохновившись своей идеей, он незаметно для себя повысил голос, птичка испугалась и упорхнула. Когда птица высиживает птенцов, ни о каком переезде не может быть и речи.

Высиживание требует тишины и покоя; птица должна сосредоточиться. Полботинку вовсе не улыбалось снимать колеса с игрушечной мыши. Он легко сдался и произнес: По мне, так пусть Моховая Борода остается здесь, если высиживание доставляет ему такое удовольствие. А мы с Муфтой немедленно отправимся в путь. Так как времени оставалось в обрез, Муфта направился к машине и сел за руль. Полботинка последовал было за ним, но тут же вернулся и забрал свою мышку. Сейчас он охотно удержал бы Полботинка даже силой, но где уж там — с птичьим гнездом в бороде!

Полботинка прекрасно это понял и довольно ухмыльнулся. Через мгновение он уже сидел рядом с Муфтой. Затарахтел мотор, и фургон выехал с поляны. Шум мотора, еще некоторое время доносившийся из леса, становился все слабее, пока наконец вокруг не воцарилась полная тишина.

Птица уже безбоязненно порхнула в гнездо и замерла. Неподвижен был и Моховая Борода. Он лежал и смотрел, как снежно-белые облака плывут по бескрайнему небосводу, постепенно изменяя свои очертания. Да и что ему оставалось, кроме как разглядывать облака? Очень трудно было придумать в этих обстоятельствах другое занятие.

Какое тут придумаешь развлечение, если у тебя в бороде гнездо? Только и остается, что лежать да бездумно смотреть в небо.



утром столба тень картинки от


Это все, и, хочешь не хочешь, надо с этим мириться. Но чем дольше Моховая Борода следил за облаками, тем больше они почему-то напоминали ему кошек. И наконец все облака стали точь-в-точь как белые кошки: У одного облака-кошки был даже длинный мохнатый хвост.

Моховая Борода вздохнул и надолго закрыл глаза. Сейчас никак не хотелось вспоминать о кошках, других забот полно. Хорошо хоть, что заполнившие небосвод кошки не мешали птичке. Видно, птичка не замечала их — она была занята своим делом. Вскоре Моховая Борода понял, что эта птичка — мама. А потом появился и папа, он принес птичке-маме поесть. Сначала птица-папа посидел в сторонке, на ветке, и недоверчиво осмотрел Моховую Бороду.

Потом, собравшись с духом, он слетел к маме, сунул ей в клюв какую-то букашку и поспешно скрылся в лесу. Моховой Бороде было, конечно, приятно следить за птичкой. Последнее время ему приходилось подолгу бывать вдали от природы, и с тем большим удовольствием он наблюдал теперь за птицами.

Папа стрелой носился туда-сюда. Исчезал и вновь появлялся — то с мухой, то с букашкой в клюве. Скоро он привык к Моховой Бороде и совсем перестал его бояться. Раз, когда папа принес птичке-маме очередную козявку, Моховая Борода тоже непроизвольно раскрыл рот.

Ему все сильнее хотелось есть, ведь с самого утра у Моховой Бороды не было во рту и маковой росинки. Друзья уехали, не подумав оставить ему какую-нибудь еду. Прошлогодняя брусника в бороде была уже съедена вся до последней ягодки, и Моховая Борода с горечью подумал, что до появления новых ягод пройдет еще не одна неделя. Птица-папа, видимо, разобрался в обстановке. Прилетев с очередным червяком, он попытался сунуть свою добычу в рот Моховой Бороде. Но тот вовремя сжал губы.

Мне не хочется тебя обижать, и ради тебя я готов съесть хоть майского жука. Но, видишь ли, я не могу. Корми-ка лучше свою супругу, чтобы она могла без забот высиживать в моей бороде птенцов. Тогда и птенцы быстрей вылупятся. Трудно сказать, понял ли птица-папа слова Моховой Бороды.

Во всяком случае, он отдал червячка птице-маме и полетел за новой добычей. Моховая Борода вздохнул, сорвал травинку и пожевал ее, чтобы отогнать голод.

Но толку от этого было мало. Моховая Борода снова вздохнул и подумал, что на сей раз он сам оказался в ловушке. Полботинка мечтает о рогатке. Машина не спеша катилась по узкой лесной дорожке, все дальше уводившей от лагерной стоянки в лес. Муфта сосредоточенно крутил баранку и внимательно следил за дорогой, чтобы ненароком не въехать в дерево. А Полботинка тщательно осматривал окрестность. Его взгляд беспрестанно скользил то по кустам, то по вершинам деревьев: Но поначалу ничего примечательного заметно не было.

Кругом все оставалось спокойным.






Комментарии

Администрации сайта желаю успехов, очень все понравилось у вас.
25.09.2018 14:39
все прям профи такие....
05.10.2018 10:14
Интересная статья
14.10.2018 21:44
По моему мнению Вы не правы. Я уверен. Могу это доказать. Пишите мне в PM, обсудим.
21.10.2018 12:39

  • © 2007-2018
    yizatary.ru
    RSS | Карта